Легендарные имена. Шаляпин русского футбола, Гагарин шайбы на Руси!


90 лет исполнилось недавно со дня рождения выдающегося советского спортсмена и тренера Всеволода Михайловича Боброва.

Газета «К спорту!», выходившая в Москве еще до революции и возобновленная в перестройку известным журналистом Анатолием  Юсиным, регулярно проводила социологические опросы своих авторов, практиков и теоретиков  спорта и просто болельщиков. В конце 2000 года газета попросила читателей определить лучшего спортсмена нашего Отечества в двадцатом столетии. Спортсменом номер один ХХ века был признан Всеволод Бобров, единственный в олимпийской истории капитан сборной страны и по футболу (Хельсинки-1952), и по хоккею (Кортина-д’Ампеццо-1956).
В его ударах с ходу, с лета
От русской песни было что-то.
Защита, мокрая от пота,
Вцепилась в майку и трусы,
Но уходил он от любого,
Шаляпин русского футбола,
Гагарин шайбы на Руси!

Будь я поэтом, лучше, чем «Прорыв Боброва», написанный в 1969-м Евгением Евтушенко, сказать не смог бы…

Если бы я видел Боброва на зеленом футбольном и ледовом хоккейном полях так же часто, как Александр Нилин, если бы хоронил его летом 79-го в Москве, то имел бы право написать о «Человеке в кепке», но Саша уже сделал это и опубликовал в книге «Видео­запись».
«Он был приметной фигурой разных времен, хотя, пожалуй, до последнего своего часа оставался человеком времени, его наиболее прославившего. В последние годы на стадионах его иногда называли «человеком в кепке»». В 40-е годы прошлого века многие  носили кепки из букле с серебряной искрой. Как Бобров…
На красной драпировке крышки гроба несли фуражку с голубым околышем. Хоронили полковника Военно-Воздушных Сил, кавалера ордена Ленина, выпускника Военно-воздушной академии Всеволода Михайловича Боброва.
Больше полутора часов шли люди мимо его гроба. Проститься с ним пришло около одиннадцати тысяч…
Да, он был вхож ко многим влиятельным людям. Он входил к ним запросто, не затрудняя себя дипломатией. Что-то было в этой повадке от бомбардира. Но в этот прорыв он шел не иначе, как выполняя чью-то просьбу. Никаких проблем не существовало, если помочь товарищу зависело только от него.
Отсутствие широты в людях его коробило. И уж никому никогда не прощал трусости в игре. Замеченный в трусости игрок переставал  для него существовать. Про ведущего игрока команды, которую он тренировал, Бобров говорил: «Да пусть он тридцать мячей за тайм забьет - для меня он не игрок. Боится в стык идти…»
Для самого Боброва никаких соображений собственной безопасности не существовало: «Я ненавижу себя, если не сделал на поле того, что должен был». С ним обращались и на футбольном поле, и на льду беспощадно. Он почти не знал сезона без тяжелейших травм. Но принимал это с какой-то гордой покорностью, без злости вспоминал защитников, нанесших ему травмы.
Своим исполнением Бобров поднимал людей до футбола, до хоккея, не разрешал никому снисходить до игры, оставаться ею не захваченным…»
Корифеи футбола и хоккея сходились на том, что равных Боброву в спортивной игре, особенно в хоккее, не было и нет. Таких, как Бобров и Шаляпин, даже богатая на таланты русская земля рождает не часто. Да, в полетном, удалом, лукавом таланте вихрастого Севки было что-то от русской песни. А больше всего во Всеволоде, родившемся 1 декабря 1922 года в тамбовском Моршанске и выросшем на ленинградской земле, в Сестрорецке, куда Бобровы переехали в те же двадцатые годы, было, по-моему, от Левши, сумевшего английскую блоху подковать и не позволившего английским мастерам над русскими возвыситься.   
Лесковский Левша был из Тулы, но и Сестрорецк писатель в своем сказе упоминает как место, где наши мастера могли бы тонкую английскую работу подвергнуть «русским пересмотрам». Как подверг «пересмотру» игру, родившуюся на английской земле, Бобров.
Вспоминаю, как лет тридцать назад в подмосковном Новогорске у входа в старый корпус учебно-тренировочного центра сборных команд СССР мы с гроссмейстером Михаилом Талем зачарованно слушали рассказ Константина Ивановича Бескова. Он рассказывал о триумфальной поездке в Англию в ноябре сорок пятого года московского «Динамо», за которое мы с той поры и болели.
Репортажно-очерковая книга «19:9» о триумфе советского футбола в Англии, названная по итоговому счету четырех матчей чемпионов  страны столичных динамовцев, усиленных  Всеволодом Бобровым из ЦДКА, с ведущими клубами туманного Альбиона, зачитывалась нами до дыр. Когда я в первые послевоенные годы, приезжая летом из Петрозаводска в Москву, к отцовской родне (отец погиб на войне), ходил на стадион «Динамо» с дядей Сашей, женатым на сестре моего отца, то отчаянно переживал нелепейшую для моего детского сознания ситуацию: ЦДКА Боброва и Федотова играл с «Динамо» Хомича, Бескова и… И, конечно, Боброва!
Умом-то я понимал, что Бобер не наш, не динамовский, но сердцу не прикажешь. Хриплая скороговорка Вадима Синявского в радиорепортажах о тех феерических матчах в Англии и книжка «19:9» навсегда впечатали имя Боброва в мое сердце, и я рыдал, когда Бобер обводил распластавшегося в луже во вратарской площадке Тигра   Алексея Хомича и влетал в сетку динамовских ворот с мячом!
В августе 72-го мой коллега, превосходный хоккейный журналист Евгений Рубин, познакомил меня в ленинградском дворце спорта «Юбилейный» на международном турнире на приз «Советского спорта» с Бобровым, уже Всеволодом Михайловичем, уже старшим тренером сборной СССР по хоккею, готовившейся к первой в истории серии из восьми матчей с канадскими профессионалами.
Я взял тогда у него интервью о предстоящих играх, а потом, когда мы приняли на грудь за наши победы, прошлые и будущие, под любимый Бобровым фасолевый суп у меня дома на улице Чайковского, я рассказал легендарному гостю о своих детских страданиях на забитом под завязку стадионе в Петровском парке. Всеволод Михайлович рассмеялся: «Я после той поездки тоже за Костю Бескова болел… Мы ведь с ним в сорок пятом вдвоем половину всех динамовских мячей англичанам наколотили. То я с его подачи, то он с моей…»
Великого Боброва, Левшу из Сестрорецка (левшу потому, что его «рабочей» ногой была левая), подковавшего английскую блоху, которая и прыгала, и танцевала, нельзя было не любить. Его игра околдовывала всех, кому выпало счастье видеть Боброва, каждый ход которого был неожиданен, непредсказуем, чем впоследствии удивлял Пеле. И суперзнатоков, таких, как гениальный футбольный тренер Борис Аркадьев, как прославленный канадский хоккеист Морис Ришар, и мальчишек, смотревших его на льду московского стадиона «Динамо» в игре и в русский хоккей, и в канадский…
Для меня Бобров был человеком шаляпинской одаренности и симоновской нравственной высоты и чистоты. Увидев в Париже в середине 30-х фильм о Петре Первом, сыгранном молодым Николаем Симоновым, Шаляпин был потрясен: «Вот у кого я хотел бы учиться!»
Тот же Борис Андреевич Аркадьев признавался, что «был влюблен в Боброва, как институтка. Это совершенная человеческая конструкция, идеал двигательных навыков, чудо мышечной координации». И Морис Ришар, для которого не было тайн в хоккее, увидев вихрастого и курносого, действовавшего по наитию Боброва в феврале 1956 года на Олимпийских играх в Кортина-д'Ампеццо, где наша сборная впервые стала олимпийским чемпионом, заявил: «Капитан советской команды смело может быть включен в десятку сильнейших за всю историю мирового хоккея».
Никогда не забуду, как в первой половине сентября 1972 года мне пришлось выступать в пятом классе 189-й школы Ленинграда, где училась моя двенадцатилетняя дочь Таня. Школа размещалась рядом с кинотеатром «Спартак», в нескольких сотнях метров от нашего дома на Чайковского и редакции журнала «Аврора» на Литейном, в которой я заведовал отделом публицистики. Классная руководительница Таниного класса попросила меня рассказать что-нибудь интересное о знаменитых людях, с которыми мне пришлось встречаться.
Я понятия не имел, что интересно пятиклассникам, и решил говорить о том, что интересно мне самому. Как и большинство населения нашей страны, я смотрел тогда телевизионные трансляции, слушал радиорепортажи из Монреаля, Торонто, Виннипега, Ванкувера и обсуждал с друзьями и авторами журнала, заглядывавшими на огонек ко мне домой или в редакцию, перипетии захватывающих поединков. Тех самых матчей, где Третьяк, Харламов, Петров, Михайлов, Якушев, Зимин, Мальцев, Лутченко, Рагулин, ведомые тренером Бобровым, отчаянно рубились с Филом Эспозито, Курнуайе, Кларком, Хендерсеном и другими «профи».
Стоило мне упомянуть имя Боброва, как рыжий парнишка с первой парты, придвинувшись к учительскому столу, за которым я восседал, недоверчиво спросил: «А вы сами-то  Боброва видели?»
- Как тебя. И видел, и слышал…
Рыжик, повернувшись к классу, скомандовал: «Тихо всем! Человек видел и слышал самого Боброва. Рассказывайте, пожалуйста…»
И я стал рассказывать, какие чудеса творил Бобров в футболе и на хоккейных площадках, и упомянул, как зимой 72-го (об этом я узнал от Бориса Майорова) команда ветеранов Москвы ездила по городам Сибири. Они забросили всей командой двадцать шайб - и половину из них Бобров, а ведь он был старше большинства из недавно оставивших лед партнеров на десять-пятнадцать лет!
- Как же ты не забил? - спрашивал, случалось, Бобров на тренировке сборной СССР у известного нападающего.
- Под таким острым углом забить невозможно, - отвечал форвард.
- Невозможно?
Всеволод Михайлович брал в руки клюшку, разгонялся, и через несколько мгновений шайба трепетала в сетке ворот…
Для Боброва в игре не было ничего невозможного. Таким мы его помним и любим. Благородного и великодушного. Строптивого и независимого. Единственного и неповторимого. Человека на все времена…
Алексей САМОЙЛОВ.

Ваша стиральная машина сломалась и вас это совсем не радует? Не знаете, где можно заказать быстрый ремонт стиральных машин на дому не отвозя стиральную машину в сервисный центр? Заходите на наш сайт krasnodar.masters-help.ru и читайте информацию более детально. Вы увидите, что у нас вы сможете заказать быстрый и эффективный ремонт стиральных машин по самым доступным ценам. Мы вас ждём!

© 2016 Спорт уик-энд

Поиск